Side and reverse

Ferkó, that is Dr. Ferenc Síkhegyi, research fellow of the Hungarian Geological Institute, who has already written on the representation of the pyramids on Baroque maps as well as the battlefield postcards of the Second World War, now surprises us with just another great essay on the secondary use of military maps.

Bilingual military phrasebooks could represent important sources of information in the various theaters of war. Nevertheless, the planning and conducting of troop movements was rather based on military maps.

The second half of the 19th century passed both in the Austro-Hungarian Monarchy and in the neighboring countries by covering their own territory as well as those of the neighbors with detailed maps which were suitable for military tasks, thus consciously preparing to “the glorious brawls” (Švejk) of the 20th century.

Such military survey maps were used by the Monarchy in the first world war both on the eastern front and in the Northern Italian region. The maps of the potential military operations were printed on the reverse of maps representing already secure areas, at least in the hopes of the military leadership. This original map became Ungültig, invalid, thus it was overprinted with a light gray color. If for any mistake the home territory became a theater of war, the map still would be readable and usable. In the piece below, the Hungarian-Romanian borderland, to the east from Lemhény, was printed on the reverse of the “Ossiacher See N section” of Carinthia’s map


The Second World War, however, was planned with more accuracy. As to the maps, an overprinting of the existing or captured maps seemed to be the most expedient. The German troops occupying Czechoslovakia, for example, received maps on which they printed in violet under the Czech village names their German equivalents. If it had none, they created one. (The same happened to the Hungarian or German names of the villages which after 1920 became part of Romania.)

The map below is an overprinted civilian version of a cropped Czech military map for some guidebook, from the period of the Czech-Moravian Protectorate. However, the red overprinting is more interesting than the names of the settlements. They represent with symbols the castles, fortresses and towers, the places and dates of the major battles. The abbreviations accompanying the churches were probably made for the pious art collector, as they refer to the architectural style of the building (Rom., Got., Bar.)


On the originally Soviet maps used to the invasion of the Soviet Union they also printed the German names of settlements and rivers/lakes, but they also added a complete alphabet to the deciphering of the Cyrillic letters, as well as the Romanized transcription of the most important geographical names and their translation. This is shown by a map of Dnepropetrovsk, made for the purposes of the front.


Then, while marching along the fateful path towards the Don, they mounted the necessary maps from the Soviet maps captured on the battlefield. On the middle of the Rossosch (Россошь) section you can clearly see the fitting of the original, captured maps, and the same is suggested by the German and Hungarian-language stamp of encouragement on the top of the pages.


This map was printed, as it became usual, on the reverse of a piece of an earlier Soviet (or Ukrainian) map cut in pieces. The  original map which in this way became a reverse, is a complete bilingual legend, but the legend of the full map printed on the reverse which in this way becomes a front side, is already in three languages. It is an excellent opportunity to acquire multilingual skills in the breaks between fighting. In the north-eastern corner of the map you can already see the sinister Don River.


Forward in time and to the east in space: this is a map printed in an overview scale on the reverse of a “fast map” of Kremenchug. The original map became superfluous: the territory it represented was already firmly controlled. We find no alphabet and no bilingual legend. This is the future spot of the next victories of the Blitzkrieg. Details are not important here. This much is enough to wade to forge ahead through the flat hills to the east, to Moscow. On the western edge you can see Kursk, on the eastern one Voronezh.



That is, the empty reverses suitable for drawing Mothers of God are extremely rare.

After the war, most German military maps were smashed or cut in pieces. A good example for this is the following detail of a map which had been cut in small pieces together with its alphabet and phrasebook.


This is the blueprint of the map of Yugoslavia from a pocket atlas planned for after the end of the war. The original map thus has not been completely wasted.


The turn of 180° in seeking new enemies, and the change of doctrines contributed to the perfection of the already well-established methods. Here you can see a detail of a map released by the Warsaw Pact, representing Hungary as well as Vín [Wien], Víner-Nájstatt [Wiener Neustadt] and Szankt-Pöltn.


Who knows whether nowadays they also prepare overprints in the backyards of military cartographers?

Как мир был ясен! Как он открывался!

Ряд цветных фото Москвы 1956 года, опубликованных в недавнем блоге Студиолума, надолго завладел моикм вниманием … это были образы моего родного района столицы, ее зеленого Юго-Запада. Еще со времен молодости Петра Великого, оставившего затхлый Кремль ради новизны Немецкой Слободы, за северо-восточной чертой тогдашней Москвы, город упорно рос в северном и восточном направлениях. А холмы Юго-Запада оставались краем садоводческих сел да старых усадеб, таких, как та, на склоне Воробевых Гор, откуда Булгаковский Воланд наблюдал за расстилавшимся внизу городом.

Время перемен наступило в 1950-е годы, когда город впервые открылся свежести воздуха юго-западных окраин с завершением строительства "наукограда" вокруг нового комплекса МГУ, и с последовавшим вскоре массовым строительством квартир в Черемушках - в точности тогда, когда и общественная атмосфера открылась первым порывам свежего воздуха после удушья поздних лет сталинизма. "Оттепель", назвал это время Илья Эренбург ... эра зыбких надежд и вновь грозящих заморозков.

Снимки 1956 года запечатлели Москву на пороге самого значительного из ее преображений в недавней истории - хрущевского домостроительного бума. На горизонте уже теснятся подъемные краны новостроек, и эти фотографии с высотки МГУ вызывают у меня острую, странную ностальгию по времени, которое мне никогда не довелось испытать в реале. Какие маленькие еще эти деревья! Будущий глухой, тенистый сад Обсерватории Штернберга еще просматривается насквозь. И сквер между химфаком и физфаком, и посадки вокруг биофака - это пока только тонкие, ранимые прутики саженцев. Это было время, когда мои родители только еще собирались учиться в МГУ, и я не могу не вспомнить стихотворение, написанное одним из их соучеников. Мне кажется, что оно никогда не было прежде опубликовано (не считая Самиздата, конечно), но на поверку, я, кажется, еще помню его до строчки после всех этих десятилетий:

Посвящается Наталье Горбаневской

А ведь когда-то я был не таким…
Как мир был ясен!
Как он открывался
Перед глазами –
Синий, голубой, понятный…
Те - враги. Со мною рядом,
Плечом к плечу – друзья.

И шли корабли по намеченным курсам,
И сыпался цвет у акаций,
И только внутри, как биение пульса –
Не сдаться! Не сдаться! Не сдаться!
И щелкали глухо затворами ружей
И падали навзничь со стоном,
И мир мне был нужен, и сам я был нужен –
Борцам, проституткам, ученым…

О, как внезапно изменился мир!
Как хлынул дождь, смывая краски с улиц,
Отняв их блеск, возвышенность и ширь,
А люди шли, сжимаясь и сутулясь,
С испуганной растерянностью лиц.
Нет, эти не похоже на героев,
И даже не похожи на убийц.
Здесь нет людей! Нет солнца! Нет прибоя!

А кто-то там чертит и пишет,
Уверен и радостен кто-то.
От этого только и слышишь:
"Работа, работа, работа!"
Он ходит легко и бесшумно.
Уверенность, твердость во взгляде.
Он светлые носит костюмы.
Он где-то читает доклады.

А худенькая девочка в Москве
По прежнему болеет, голодает,
Частенько плачет (не в порядке нервы)
Одна, без писем, без друзей, без денег…
И пишет непонятные стихи.


И вот я опять не могу оторвать взгляда от этой фотографии с ГАИШ-ем на переднем плане, и настоящим лесом подъемных кранов на заднем, где вдоль Ленинского проспекта поднимаются последние многоэтажки перед началом массового строительства. Странно, куда бы я ни смотрел, я узнаю что-то глубоко повлиявшее на меня в детстве, да, может быть, и до сих пор определяющее мою жизнь!

Прямо перед двойными трубами ТЭЦ - новенькое здание ИОХа имени Зелинского (которое так озадачивало меня в детстве непонятным "словом" MCMLIV на фронтоне псевдо-классического фасада - значит, два года до того, как был сделан этот снимок).Там работал дедушка, которому я обязан первым знакомством с радостью сочинения стихов ... да и, наверно, моим увлечением химией тоже. (Тут есть и причудливая связь с тематикой рио Ванга, кстати - дед был по образованию китаистом, не сумев пройти на тогда еще "не-стратегический" физический факультет из-за отсутствия рабоче-крестьянского происхождения ... но только, обучаясь восточным языкам, он все-таки сумел получить и второй диплом - по химии. Как ни странно, его знание китайского оказалось таки практически полезным в 1950-е, когда волна китайских студентов и аспирантов захлестнула лаборатории московских институтов.)

Институт Зелинского, ~ 1966 http://oldmos.ru/photo/view/47955

Далеко слева возвышается купол библиотеки и конференц-зала ИХФ. Это там я впервые услышал Владимира Высоцкого, с новой силой заразившего меня пристрастием к рифме и ритму. О часы, проведенные у катушечного магнитофона перематывая и вновь вслушиваясь в шуршащую запись, заучивая нигде на напечатанные слова песен!

Библиотечный корпус ИХФ РАН, 1966 (http://oldmos.ru/photo/view/2104)

Позади длинной многоэтажки у правой кромки кадра скрывается Математический Институт, знаменитая "Стекловка", где в 1956-м году грезил о космических странствиях и стихах, работая над диссертацией по механике полета ракет, Владимир Белецкий. Я подозреваю, что приведенное выше стихотворение тоже принадлежит его перу, хотя в точности не знаю, это мог написать и кто-то еще из его студенческого поэтического круга. Но большинство стихов в маленькой самиздатской книжицем которую мама хранила подальше от любопытных глаз на "секретной полке", было написано Белецким, и со временем, они оказали на меня огромное влияние.

Перед строительными площадками, поле зрения справа налево пересекает неглубокий овраг Кровянки. Это там я впервые в жизни испытал восторженное опьянение лыжней, которое после пришлось подпитывать бессчетными лыжными походами. А на месте зеленой рощицы на ближнем берегу оврага в 1962 году поднялся Московский Городской Дворец Пионеров и Школьников, где я лопоухим шестиклассником впервые почувствовал вкус биологических исследований.

Московский Городской Дворец Пионеров и Школьников, биологический и физический корпуса. Середина 60-х (http://oldmos.ru/photo/view/49796)

На дельней стороне оврага, почти прямо за самой правой из башенок обсерватории, подъемный кран трудится над школьным зданием. Это будет знаменитая "вторая школа", ФМШ-2 где я научился и любить чудную математику, и противостоять тоталитарной власти.

Московская физико-математическая школа N 2 в 1957 г. Формально школа начала работать в 1956-м, но на снимке 56-го года с oldmos.ru земля уже покрыта снегом, а школа выглядит еще недостроенной? (http://oldmos.ru/photo/view/24829)

первый выпуск 2-й Физматшколы. 1958 фото с официального сайта школы

Сколько с ней связано поразительных историй, сколько там было выдающихся учителей и учеников, рассказывать или даже просто перечислять их можно до бесконечности! Ограничусь тут лишь горсткой сюжетов, которые и затронули меня лично, и лучше всего ИМХО перекликаются с "кросскультурной" тематикой блога рио Ванг:

Спецматематику (необычный и элегантный многосеместровый курс теории групп для школьников) преподавал Валерий Сендеров, вечно наготове к новой стычке с властями, горячо любимый юными математическими гениями со всей страны за его беззаветную борьбу с дискриминацией при приеме на мехмат МГУ. Его сборник "Еврейских математических задач", сверх-трудных и обманчивых задач, использовавшихся для "заваливания" нежелательных абитуриентов на вступительных экзаменах, знаменит и по сей день. Еще до прихода во Вторую Школу, Сендеров уже был однажды изгнан из института за инакомыслие. Со временем, та же судьба выпала ему и в школе. Но Сендеров продолжал преподавать на "подпольном мехмате", пока его со-организатор, Белла Субботовская, не погибла, как полагают, от руки КГБ. Затем он работал над созданием независимых профсоюзов в СССР, воодушевленный польской Солидарностью; получил лагерный срок, за ним другой ... только с разгаром перестройки Валерий Анатольевич вернулся из-за колючей проволоки.

Сендеров был рад пригласить самых закоренелых диссидентов с лекциями в школу. Наталья Горбаневская, поэт и бесстрашная правозащитница (та самая, кому посвящены стихи в этом блоге), вспоминает, как ее поразило, когда Сендеров предложил ей выбрать любую тему для школьной лекции, лишь бы эта тема была запретной (не решившись прочесть Реквием Ахматовой, она взяла темой павших поэтов-борцов Армии Краевой). К тому времени, Горбаневская уже прошла через принудительные психиатрические тюрьмы за демонстрацию против советского вторжения в Чехословакию.

Наталья Горбаневская с картой Старой Праги. 1973

У другого уважаемого учителя, "географа" Алексея Филлиповича Макеева, за плечами уже был ГУЛАГ - по школьным слухам, все 20 лет его, от звонка до звонка. "Филипыч" делился своей историей лишь с немногими избранными. В 1954-м году, уже через год после смерти Сталина, Макеев стал одним из руководителей кровавого Кенгирского мятежа в Степлаге. Он выступал за переговоры, и в конце концов порвал с более радикальными лидерами повстанцев, и перешел на сторону властей. Когда танки подавили восстание в крови, уцелевших принудили к молчанию, но многие помнили Макеева как архи-предателя, а не как учителя, старавшегося, наперекор обстоятельствам, спасти своих мальчишек, уже выторговавших свободу на переговорах. После того как Солженицинский "Архипелаг ГУЛАГ" предал историю Степлага гласности, и прилюдно заклеймил его предателем, Алексей Макеев покончил с собой.

Выпускной 10А класс 2-й физматшколы, 1978. В нижнем ряду портретов учителей - бритоголовый Алексей Макеев, и Валерий Сендеров в с своем вечном грубом свитере будущего зекаwww.school2.ru

Все зеленеет, растет, поднимается к солнцу, дышит надеждой в фотопанораме с ГЗ МГУ 1956-го года. Пошло лишь несколько месяцев с ХХ съезда, когда Хрущев с трибуны заклеймил злодеяния сталинизма. Еще несколько месяцев - и Спутник пересечет небеса, и молодежь всей планеты соберется на прогрессивную гулянку в Москве. Как бы ни были мы отягощены знанием всего, что случилось после, а все равно это время вспоминается как весна Оттепели. Я пробовал расспрашивать земляков постарше, что еще они помнят о 56-м годе. Слышал о наводнении, о поездке Хрушева в Европу на крейсере. На вопрос о вторжении в "братскую страну" первая реакция - "Чехословакия?"

Вторжение в Венгрию в октябре 1956-го года могло быть первым заморозком, означающим, что оттепель не продлится, но на удивление мало людей осознало это, особенно в сравнении с реакцией на вторжение в Чехословакию. Даже те немногие, кто еще тогда протестовал против подавления венгерской революции, затрудняются найти объяснение.Была ли страна еще охвачена после-Сталинским оцепенением ужаса? Или независимые стредства информации еще не достигали нас? Может быть, постепенное выселение из коммуналок, рождение малогабаритных кухонек как клубов дискуссий, подточило тоталитарный контроль? Безусловно, все это могло играть роль. Но сам важным фактором могла быть тень памяти 2-й Мировой Войны и ее ядовитого дыхания вражды между народами, когда вчерашний друг был готов вонзить нож в спину, когда искренность и доверие были забыты. Даже Солженицын в своем первом (и скрытом) произведении ("Пир Победителей") изображал мир, в котором все, от противников до якобы союзников, были на самом деле злобными недругами русских. Даже Кенгирский мятеж 1954-го года, в котором мой учитель Алексей Макеев был выбран в совет повстанцев, дал трещины по линиям послевоенной этнической вражды, когда русские не доверяли украинским националистам, а те, в свою очередь, добились отставки сионистких депутатов совета.

Спору нет, разрушить сочувствие и солидарность между народами может быть легко, а восстановить - трудно. Но только ответ один - не сдаться, не сдаться, не сдаться!

How clear was the world! How it opened up!

Some of the 1956 images of Moscow from Studiolum’s recent post have captivated my mind… the images from my “hometown within hometown”, the leafy South-West of Moscow. Ever since young Peter the Great abandoned the stifling Kremlin for the novelty of the Dutch Borough, beyond the North-Easterly city lines, Moscow has been growing in Northern and Eastern directions. The hills of the South-West remained a land of quaint orchard villages and old manor houses, like the one on the hillside of the Sparrow Mountain from which Voland observed the city below in Bulgakov’s Master and Margarita.

It all started to change in the 1950s, when the city embraced the fresh air of its South-West edge with the completion of the academic complex around the new campus of Moscow University, and then with the start of mass construction of apartment buildings in Cheryomushki – just as the public life received its first intoxicating gulps of fresh air after the suffocating late years of Stalin’s rule. “The thaw”, as Ilya Ehrenburg called this era of fleeting hopes and a looming re-freeze.

The 1956 photos of the South-West capture Moscow which is about to undertake the most important of its recent transformations, the Khruschev housing boom. The construction cranes crowd the horizons. The shots of Moscow University make me acutely nostalgic for the time I’ve never actually experienced. The trees are so small! The future shady campus of the Shternberg Observatory is all in the view, as it will never be again. The plaza between Chemistry and Physics buildings, and the gardens around the Biology building, are just delicately newly planted! Those were the days when my parents were heading to study there, and I can’t help remembering a verse by their fellow student. It probably hasn’t ever been published (outside of the Samizdat), but I just checked, I seem to be able to remember it all after all these decades.

Посвящается Наталье Горбаневской А ведь когда-то я был не таким… Как мир был ясен! Как он открывался Перед глазами – Синий, голубой, понятный… Те - враги. Со мною рядом, Плечом к плечу – друзья. И шли корабли по намеченным курсам, И сыпался цвет у акаций, И только внутри, как биение пульса – Не сдаться! Не сдаться! Не сдаться! И щелкали глухо затворами ружей И падали навзничь со стоном, И мир мне был нужен, и сам я был нужен – Борцам, проституткам, ученым… О, как внезапно изменился мир! Как хлынул дождь, смывая краски с улиц, Отняв их блеск, возвышенность и ширь, А люди шли, сжимаясь и сутулясь, С испуганной растерянностью лиц. Нет, эти не похоже на героев, И даже не похожи на убийц. Здесь нет людей! Нет солнца! Нет прибоя! А кто-то там чертит и пишет, Уверен и радостен кто-то. От этого только и слышишь: “Работа, работа, работа!” Он ходит легко и бесшумно. Уверенность, твердость во взгляде. Он светлые носит костюмы. Он где-то читает доклады. А худенькая девочка в Москве По прежнему болеет, голодает, Частенько плачет (не в порядке нервы) Одна, без писем, без друзей, без денег… И пишет непонятные стихи.

To Natalia Gorbanevskaya There were times when I was different… How clear was the world! How it opened up Before my eyes – Shining blue, easy to understand: Those are the enemies. And standing next to me Shoulder to shoulder, are friends. And the ships followed their charted courses And petals rained down from locust trees But deep inside, it pulsated with the heartbeat: “Don’t give up! Don’t give up! Don’t give up!” With the muffled clicks of rifle bolts, Falling down, moaning, How much I needed this world, how I was needed myself – To the fighters, to the prostitutes, to the scientists Oh, how suddenly has the world changed! How the rain poured, washing away the colors of the streets, Taking away their shine, their elation, their width, And the people kept walking as they shrunk and bent down With a fearful confusion of their faces. No, they don’t look like heroes, They don’t even look like murderers. There are no humans left here, no sun, and no sea. But somebody there is drafting and writing Somebody is confident and content. From this one, you always hear: “Work, work, work!” His gait is light and quiet His gaze has unbending certainty He wears light-colored suits And makes presentations somewhere While a slender girl in Moscow Is getting ill again, is starving again, Cries too often… frayed nerves, All alone, without letters, friends, or money… And writes strange poems.

I just couldn’t resist peeking again at the photograph with the Shternberg Observatory (GAISh) and a veritable forest of construction cranes in the background, where the last pre-mass production highrises are going up along Leninsky Prospect. It’s almost like everywhere I look, I recognize something which deeply influenced me as a kid, and continues to shape my life!

Right in front of the twin smokestacks is the brand-new building of Zelinsky Institute (which puzzled me as a kid with its Latin MCMLIV on the pseudo-classic facade, that’s two years before this picture was taken). Gramps worked there, and I owe my first taste in rhyming to him - as well as an interest in chemistry (a peculiar Rio Wang connection here ... he was actually trained as a Synologist, being barred from majoring in then-nonessential Physics because of his lack of working class background, but he still managed to sneak in a second major in Chemistry ... and his knowledge of the Chinese turned out to be surprisingly practical in the 1950s when the Chinese students swamped his lab)

View of Zelinsky Organic Chemistry Institute, ca. 1966, from here

Far to left rises a cupola of the science library and the grand auditorium of Chemical Physics Inst; that’s where I heard Vladimir Vysotsky for the first time, which cemented my affliction with poetry. I’d rewind and replay the scratchy reels of magnetic tape again and again to memorize his lyrics, which could never be found in print.

A 1966 view of the Chemical Physics Institute compound, from here

Just behind a long high-rise near the right edge of the image is the Steklov Institute of Mathematics, where in 1956, Vladimir Beletsky dreamed of space travel and of poetry as he worked on his Thesis in rocket mechanics. I suspect that the poem which I just recited belonged to him, but I’m not so sure anymore, it could have been written by another member of their student circle. But most of the verses in the little Samizdat book my Mom kept stashed on a secret bookshelf belonged to Beletsky; in time, it influenced me beyond measure!

A shallow ravine of Krovyanka Spring runs to left, in front of the construction sites; that’s where I got my first rush of victory racing on xc skis, to be fed over the years with countless adventure ski trips. A green grove on the near bank of the ravine would become, in 1962, the campus of Moscow Palace of Pioneers and Students, where I got my first unforgettable taste of biology research as a middle school kid.

The Biological Sciences and Physical Sciences wings of Moscow Palace of Pioneers and Students. Mid 1960s, from here

And on the far side of the ravine, almost directly behind the right-most of the turrets of the observatory, a crane is working on what will become a public school building, the famed “School Number Two” where I learned both to love math, and to stand up to the totalitarian authority.

Moscow Physics and Mathematics School Number 2 in 1957 (supposedly it has been established in 1956, but another 1956 photo at oldmos.ru already has snow on the ground and the building construction isn’t yet finished then), from here

First graduating class of Moscow Physics and Mathematics School Number 2 in 1958, from here

So many fascinating stories there, so many outstanding teachers and students, I could go on forever with tales and links. Just sharing a few “crosscultural” stories which both affected me personally, and fit the mold of Rio Wang the best IMVHO:

Advanced math has been taught by Valery Senderov, ever bracing for a conflict with the authorities, and especially revered by high school math prodigies across the USSR for his fearless fight against discrimination in college admissions at Moscow University. His compendium of “Jewish math problems”, super-difficult oral examination problems reserved to deny admissions to the disfavored math major applicants, remains famous to this day. Even before his teaching stint, Senderov has already been expelled from college for freethinking. Eventually, the same fate befell him at the School Number 2. Senderov continuing teaching at an “Underground School of Math”, until its coorganizer, Bella Subbotovskaya, died in an apparent KGB assassination. He then went on to organize independent unions in the mold of Polish Solidarność, and spent many years in labor camps, until the bloom of Perestroika has finally set him free.

Senderov had no qualms about inviting grizzled dissidents to lecture at the school. Natalia Gorbanevskaya, a poet and an activist (to whom the verses cited in this post have been dedicated), recalls how she gasped when Senderov suggested her to give a talk on any literary subject as long as it was a tabooed subject. By then, Gorbanevskaya has already been through punitive psychiatric detentions for her role in street protests against the Soviet 1968 invasion of Czechoslovakia.

Natalia Gorbanevskaya, with a map of Old Prague for the background. 1973

Another beloved teacher, “geographer” Aleksey Filippovich Makeyev, has been through Gulag camps before, as a school rumor had it, for 20 years. “Filippich”, as the students called him, confided his tragic story to just a few of them. A year after Stalin’s death, Makeyev has been one of the organizers of a bloody 1954 Gulag uprising in Kazakhstan. He sought to negotiate with authorities, and eventually broke ranks with the more radical leaders of the labor camp rebellion, and switched sides. After the uprising has been smothered in blood, the survivors have been sworn to secrecy, but many still remembered Makeyev as an arch-traitor rather than as a teacher who tried, against odds, to save the lives of youngsters. After Solzhenitsyn’s “Gulag Archipelago” broke the story and publicly labeled him a traitor, Aleksey Makeyev took his own life.

1978 graduating “A” class of Moscow Physics and Mathematics School Number 2. In the bottom row of the teachers, note shaven-headed Aleksey Makeyev, and Valery Senderov in his trademark rough wool sweater; from here

It’s all green, growing, rising to the sunshine, breathing with hope in the 1956 panorama from the Moscow University tower. Just a few months before, Khruschev condemned Stalinist crimes from the podium of the XXth Party Congress. In another few months, Sputnik will cross the skies, and youth of the entire planet will converge in Moscow for a congress. With all the burden of the hindsight, this time is still remembered as the springtime of the Thaw. In an unscientific polls, I asked the older Russians around about the events of 1956. I heard about heavy flooding, and about Kruschev’s trip to Europe onboard a navy cruiser. What about the Soviet troops invading a “brotherly nation”, I pressed? The first reaction was usually, “do you mean Czechoslovakia”?

The October 1956 invasion of Hungary may have been the first frosty sign that the Thaw isn’t going to last, but surprisingly few people recognized it, especially in comparison with the 1968 reaction to the attack on Czechoslovakia. Even those few who, even at the time, protested the 1956 invasion, struggled with an explanation. Was the country, deep in its core, still gripped by morbid totalitarian fear? Did it mean that the independent news still failed to reach the Soviet people? Did the gradual demise of “communal apartments” starting in the late 1950s instill some sense of privacy into the population, loosening the totalitarian control? All of it may have mattered, but perhaps the most important factor was the lasting shadow of WWII and its poisonous spirit of distrust between nations, the sore divide between “self” and “enemy”, the lack of real sincere friends. Even Solzhenitsyn, in his first (and suppressed) literary work, the “Feast of the Victorious”, painted the worldview in which everyone, erstwhile allies and adversaries alike, were in truth the enemies of the Russians. Even the Steplag Uprising of 1954, the one where my teacher Aleksey Makeyev served on elected board of rebel prisoners, cracked along the post-WWII ethnic enmity lines, with the Russians distrusting the separatist fighters from Ukraine, and the latter demanding resignation of a Zionist board member.

In the end, empathy and solidarity between peoples may be easy to destroy, hard to rebuild. But one shall never give up trying!

The poetry of exaggeration

Of abandoned places, factories, bunkers, pioneer camps, rust cemeteries we have enough in post-industrial, post-Cold War, post-Socialist Europe. Usually it is even no great art to penetrate there. But to return with such photos which render the nightmare of the place, the absurdity of the objects trapped, like superannuated Danaides, in the infinite loops of their already meaningless function, which at the same time also reveals the absurd side of that function, “the face of the monsters”, as Ajvaz writes, which, until things go smoothly, “is concealed from us by the protective arm of the careful and perfidious god of grammar” – this is the real Art. This is cultivated on a high level and with a craftsman’s confidence by saoirse in his one year old blog, where he makes a trip every week or two weeks in an object around Moscow. He never names the sites, вопросами о местонахождении просьба не беспокоить, you are kindly asked not to bother with questions regarding their whereabouts, but this is probably part of the concept, the liquidation of the old relationships between these Rabelaisian and Boschian objects, to revitalize them by taking them in the hand one after the other, calling them individually by name, macro photographing them with relentless sharpness, to see if this endless catalog, roll-call, Rabelaisian and Boschian list recited with a stubborn articulateness, in whose hearing we are held now by chill, now by incredulous laughter, could somehow rescue them from the hell of their aimless galaxies, or at least from oblivion.