Caucasus

Georgia • Georgia minute by minute, 2021/1. Tbilisi • Georgia minute by minute, 2021/2. Kutaisi • Come with us to Georgia, 2016 • Come with us to Georgia, 2015 • Seven days in Georgia • Praise of Georgia • Georgia minute by minute (2015, it stopped short in Svaneti) • Dmitry Ermakov, photographer of the Caucasus • St. Nino and the conversion of Georgia • St. Tamar, Queen of Georgia • St. George’s Day in Sighnaghi • Georgian carneval: the berikaoba Tbilisi • Tbilisi, the city in-between • People in Tbilisi • A coffee in Tbilisi • The Metekhi Church • The martyrdom of St. Abo • The Tatar mosque • Graffiti • Happiness in Tbilisi • Lenin’s dam on the Kura • The Zahesi quarter • The sea in Zahesi • Alexander Roinashvili, Georgia’s first photographer, 1. The photographer • 2. The ethnographer • Flood of the Kura, 1893 • The hijacking of 1983 Kutaisi • Mosaic of Kutaisi • Kutaisi awakes • Old photos from Kutaisi Svaneti & Racha regions • The land of forgotten songs • In the valley of the Inguri • On the roof of Europe: Ushguli • A winter journey up to Ushguli • The rooster is crowing in Svaneti • Early morning marshrutka down from the mountains • Svaneti expedition 1. Stones • St. George’s Day in Nikortsminda Imereti region • Gelati, royal monastery • The road to Katskhi Monastery • Ropeways in Chiatura and the Katskhi Monastery • Shepherd in Imereti Samtskhe-Javakheti region • Rabati, the old town of Akhaltsikhe • History of the Georgian Jews • An Armenian church converted into bakery in Abastumani (also here) • Centenary of the Armenian genocide • A hydroelectric plant by German and Hungarian POWs Mtskheta-Mtianeti region • Along the Georgian military road • Monuments along the Georgian military road • Dinosaurs on the church of Gergeti • School start in the village of Makarta Kakheti region • Carneval road toll at the Alazani river Tusheti region • Tusheti. On another roof of the world Abkhazia • Traditional blacksmith’s workshop

Armenia • Armenia minute by minute • Come with us to Armenia • Lecture: The Armenian Middle Ages in one hour • Armenian pictures, 1977 • The Armenian alphabet • Echmiadzin: Documents of the Gulistan Treaty (1813) • The movies of Artavazd Pelechian • Slaves of God. The Molokans of Syunik • Demonstration in Garni • The acoustics of the church of Bjni • The monastery of Sanahin in winter • The medieval cemetery of Noratus • Vanadzor, the valley and the mountains Armenians in Georgia • An Armenian church converted into bakery in Abastumani (also here) • Centenary of the Armenian genocide Armenians in Azerbaijan • The destroyed Armenian cemetery of Julfa Armenians in Turkey • Lezk: Fortress of King Ara • Musa Dagh, the mountain of resistance Armenians in Iran • Medieval Armenian monasteries in Iran • Armenian churches in Northern Iran • The Armenian quarter of Isfahan • Armenians and Azeris in Iran The Armenian diaspora • Armenians in Hungary • The end of the Armenian exhibition • Lemberg/Lwów/Lviv • Armenian Easter in Lemberg • Armenian house, Lemberg, Russian Street 4. • Armenians in Kamenetsk-Podolsk • Armenian bird in Venice • Armenian church in Simferopol • Armenian church in Singapur

Azerbaijan • Come with us to Azerbaijan! • The satyrical journal Molla Nasreddin (1906-1930) • Prokudin-Gorsky’s photos from Azerbaijan • Essad Bey, the mysterious Azeri prince • The Katyusha in Azerbaijan • A rich Noruz table • Permission to feast Noruz, 1967 • Children’s paintings for Noruz • Azerbaijan in the Eurovision • Azerbaijan in Budapest • Azeri dancers in Budapest • Documents of the Gulistan Treaty (1813) • Rena Effendi’s Maramureș photos, 2013 • Life along the Baku-Ceyhan pipeline. Photos by Rena Effendi • Crossing the border to Azerbaijan • Mountain Jews in Azerbaijan • On one of the roofs of the world: Xinaliq • Road to Xinaliq • Lahij, the village of Tat craftsmen • A visit to Lahij • The Azerbaijani girls and dream wedding • Sardinia 1959 – Azerbaijan 2015 • Amulett against evil eye: the nazar Baku • Noruz in the old town of Baku • Santiago de Baku. Growing up in Azerbaijan • The hot autumn of 1989 in Baku • Demolition of the old Baku • Pictures of Baku, 2015 • Sándor Kégl’s Azeri friend, 1889 • Wine selection in Baku Karabagh • Shusha, city of marvels Iranian Azerbaijan • Tabriz, the city of treasures • Savalan, the peak of Iranian Azerbaijan • Armenians and Azeris in Iran Northern Caucasus • Ingush report • Clan towers • Ernest Chantre in the Caucasus

Lahij

Clouds squeezed between the mountains, directly underneath the narrow road carved into the rock, high above the river valley. Perhaps a taciturn taxi driver, who does not turn on the light even after dark, claiming in all seriousness that it consumes gasoline, and who tries to localize your country by asking you who your traditional enemies are. Perhaps a good friend, who quotes by heart the passages of Azerbaijani literature and movie on the region, but travels here for the first time with you, two hundred kilometers from his hometown Baku.

Baku-Lahij on full screen

In the post of yesterday we mentioned the Tat villages in Azerbaijan, about whose Iranian dialects the young Gruenberg-Cvetinovic wrote his doctoral thesis. Now we present the largest one, Lahij, also in pictures. The photos were taken by Aleksandr Cheban on his 2011 tour in Azerbaijan.


The southern Caucasus became part of the Persian Empire from the 6th century BC, and the ethnic groups speaking dialects related to Persian started to migrate up in the mountains. The process accelerated under the Sassanians (3rd-7th c. AD), when Persian garrisons and villages providing for them were settled on the northern border region.

From the 11th century Turkish tribes, the ancestors of modern Azerbaijanis began to populate the region, but the Iranian ethnic groups have survived to this day in the isolated valleys of the mountains. The Turks called them Tats, settled farmers, but they have no unified name for themselves. Some villages call themselves Parsi, Persian, others Daghli, highlander, while the inhabitants of Lahij simply refer to themselves as Lohijan, Lahiji, since in the wide region there is no other settlement with which they could have a common identity. A barrier of the common Tat identity is also the fact that some of them are Shiite, others Sunni, still others Armenian Christians, and what is more, the Mountain Jews also speak in Tat.

Lahij is one of the oldest inhabited settlement in modern Azerbaijan, with several hundred years old, earthquake-resistent stone houses, and a thousand years old sewage system, one of the oldest in the world.

Since the Middle Ages Lahij has been one of the most important centers of Azerbaijani arts and crafts. The village is divided into three parts by crafts, each of them having its own main square, mosque, hammam and cemetery. Beside the leatherworkers and carpet weavers, the most important craft is that of the copper-smiths, still pursued today by many masters with the traditional techniques. Sometime they delivered to the whole region, up to Georgia and Southern Russia, and down to Persia. According to unverifiable legends they made Monomakh’s Cap, the oldest crown of the Russian Tsars. Now they wait in the shops established on the ground floor for the resolute tourists willing to travel this far on the arduous roads.

In the syncretic Muslim belief of the village the mummified cat wards off evil

A fifteen-minute long film of the Belarusian TV (in Russian) about the village, in which the above images unexpectedly come to life

A language hunter, a legend hunter

As it happens, I was looking for something else in a bookcase when I spotted my tattered 1981 paperback of “Tales and Legends of Sistan”, an annotated publication of the Soviet Academy of Sciences – and I was surprised to recognize that I can still recite a few verses of the beautiful Russian translation, and that I still remember how the book project was born, after a surprise discovery that an expat Sistani legend-teller lived, quietly, in a small town in Turkmenistan.  But I realized that I knew nothing about the linguist and poet who recorded and translated these stories, some of them canonical Rustam legends from Shahnameh, the Book of Kings, and other, hitherto unknown legends also recited as historic truth, and others retold as fictionary fairy tales with their own canon.

A. L. Gruenberg-Cvetinovic (also known in Western transliteration as Aleksandr Grjunberg)

Aleksandr Gruenberg-Cvetinovic turned out to be a fascinating figure, an Iranologist and obsessive field researcher who documented countless small languages in the remote mountain valleys of the Caucasus and Central Asia, and saved and translated great many legends and folk poems.

At 22, he graduated from Leningrad University with a degree in Iranian Linguistics. In 1953, Gruenberg started graduate studies in the Institute of Linguistics. His Ph.D. project studied the languages of the Tats of Northern Azerbaijan who lived in an array of semi-isolated foothill villages (unlike the then more numerous Mountain Jew Tats of Dagestan, some of the Azerbaijani Tats were Shia Muslims, and some Armenian Christians; one group, the famed Lahiji copper-smiths, still considered themselves to be Persian transplants, albeit from the legendary times of a Shahnameh king Kai Khosrow).

Lahiji coppersmith at work, from a 2011 travelogue

But the most exotic adventure of the young grad student happened in 1958, in the mountains of Badakhshan, Tajikistan, in the Academy of Sciences Yeti expedition which quickly evolved into a hunt for languages and folklore of the Badakhshani highlanders. Although the Western world mostly got over the post-Everest Yeti craze by 1955-1956, Russia was, in its usual way, trailing a few years behind. Before his death in 1956, Vladimir Obruchev, a nonagenarian patriarch of Russian geology, drummed up some support for a hypothesis of Yeti in the mountains of Pamir, “the Roof of the World” as it was proudly known. Kirill Stanyukovich, a renowned geobotanist and scifi writer, reported that the locals told him about a “wild man” known to them as golub-yavan or possibly gul-bayavan. And in 1958, Stanyukovich was put in charge of the expedition which, as it happens, didn’t include any primatology researchers – but it did include iranologists.

Lake Sarez, the supposed Golub-Yavan habitat according to Kirill Stanyukovich

Aleksandr Gruenberg joined the Pamir Expedition group of Anna Rozenfeld, also a native of St Petersburg but a generation older, also an iranologist, dialectologist, and folklorist, also a translator of folk tales. Anna Rozenfeld was a snowman sceptic who approached the Yeti question as a folklore-gathering exercise. The all-St.Petersburger group also included two members without any Farsi background: a young journalist Valentina Bianki, a niece of famous naturalist and author of chidren’s books Vitaly Bianki, and a 55 year old historician and sociologist Boris Porshnev, then already chairing Dept of Western European History at the prestigious Institute of History, but best known to the posterity for his Yeti enthusiasm. Every member of the group published accounts of their Pamir adventure, but it was the Porshnev’s tomes which truly immortalized it. Of course Stanyukovich himself ended up publishing fictional tales about the snowman, and in the end it wasn’t at all clear how much of what precipitated the expedition was real (as in real folk tales), and how much an invention. The Rozenfeld group worked with Pamiri languages such as Vakhan, Shugnan, Rushan, and Ishkashim, but it also turned out that some Chitrali tribesmen from the Southern slopes of Hindu Kush lived in Badakhshan as well, the isolated descendants of slaves kidnapped by the infamous Central Asian slave raiders of XIXth century.

The same Badakhshani mountain ranges and villages, from a 2012 travelogue

The attention of Gruenberg thus turned to the isolated diasporas of the ethnic groups with homelands south of the Soviet border, which could have been studied within the confines of the Soviet Union. Between 1958 and 1960, he discovered and documented Teymuri, Jamshidi, and Sistani populations in Saraghs and Kushka, in the South of Turkmenistan. And then Gruenberg got a unique opportunity to study rare languages of Hindu Kush valleys right there, through a translator assignment with the Afghan Ministry of Mining Industry. Between 1963 and 1968, he conducted wide-ranging fieldwork in remote Nuristan, the legendary refuge of Alexander the Great’s troops, for the first time documenting such languages as Munjani, Glangali and Kati. (Alas, much of his field materials still awaited processing by the time of his sudden death in 1995; one dead-ended project has been a joint development, with the Afghanistan Academy of Sciences, of Dari-based alphabet systems for Balochi, Kafiristani, Pamiri, and Pashai languages).

Saraghs-Baba Mausoleum, Turkmenistan, 1024

The portable tape recorder revolutionized folklore gathering, and in 1975, Gruenberg returned to Saraghs to record the epic tales from his Sistani informant, Ismail Yarmamedov. Ismail, born in 1915, belonged to the first-generation Saraghs Sistanis. Gruenberg’s poetic Russian translations of Yarmamedov’s tales is what comprised my beloved 1981 book. The Rustam Cycle of Sistani legends is unusual in that consists of partly-rhythmicized prose, inlaid with verse. The archaic vocabulary, and the unique recurrent verbal formulas and twists of a plot, suggest that it follows an old oral epic tradition, which may at its root be quite distinct from Ferdowsi’s Shahnameh. Since Rustam is a Sistani legendary hero, and since many names and toponyms sounded differently in the Sistani version, Gruenberg hoped that this legend cycle ascends to a pre-Ferdowsi local epic.

Ostensibly a dry academic study, the book of Tales and Legends of Sistan has been so wonderfully poetic inside, that it reached 75,000 print copies, and won wide fandom. Aleksandr Gruenberg ended up co-authoring numerous other translations of Central Asian folk legends and tales, often expressly to translate their poetic vignettes. He co-translated books of Tat, Turkish, and Pamiri legends, and Iranian “anonymous tales”, with hundreds of wonderfully interpreted verses. My Eglish re-translation may not do them justice, but still, for a little taste of Gruenberg’s word, here is a canonic preface used for Shahnameh chapters as well as for all other Sistani epic histories:

Голос донесся с бескрайних небес, с синего купола дальних небес: «Мудрый рассказчик, дервиш-острослов не надевает на слово оков; страстным влюбленным, тоской обуянным, мчится оно фарсанг за фарсангом, ловко, как заяц, и сладко, как мед...». Шайтан приказал нам посеять табак, куришь — погибнешь, погибнешь и так! Курит Аббас, что в Иране царем, пусть себе курит, да дело не в нем... Слова — это шерсть, я же войлок валяю; слова — молоко, я же масло сбиваю. Ложь безграничная — вот мой рассказ. Верблюд на блохе едет в город Шираз. Ива и тополь, сосна и чинар  сладких плодов не приносят нам в дар; гранат и айва, померанец и тут сочные щедро плоды нам дают. Хлебом пусть станет вершина Ходжа, в мясную шурпу Хильменд превратится. Явился старик, чтоб шурпой подкрепиться. «Много не съесть мне,— старик говорит.— Стар я, устал я, и почка болит. Съел я три сотни бараньих голов, ножек без счета — а все же не сыт!»

A voice has been heard from the boundless sky, From the blue dome of heavenly sky: “Wise storyteller, sharp-tongued dervish Set your word free, may it fly as you wish. Racing ahead like a yearning lover, Parasangs of distance at once may it cover, Swift like a hare and fluid like honey! Devil gave us tobacco and showed the way. Smoke will kill you; you’ll die anyway. Abbas the Shah has been smoking too; Just let him be, for this tale is for you. Words are like wool, I’m making some felts; Words are like milk, I’m beating some butter. My story is made of impossible lies, A camel rides a flea to the city of Shiraz. Poplar and willow, cypress and pine Won’t bear fruit for us to dine; Pomegranate and quince and mulberry trees With their sweet fruits everyone please. May Mountain Hojja be a mound of bread, May River Helmand be shurpa, rich of lamb! An old man rode in for the nourishing soup. I can’t eat much, so says the old man I’m tired and frail, and my gut hurts again I ate whole piles of boiled lamb legs, Three hundred lamb heads, And I still want some more.”

Over the past years, the Hozeye Honari Musical Center in Tehran published in thirty-two CDs a comprehensive compilation of the living Shahnameh and epic tradition from the various provinces of Iran. We only have six from the thirty-two, and the Sistani CD is not among them. Let us listen instead to this local version of the Shahnameh from a Lorestani (Western Iran, Zagros Mountains) story-teller.

An old Shahnameh-singer, Iran

Охотник за языками, охотник за легендами

Как порой случается, я искал другую книгу в своем книжном шкафу, когда мне попалась на глаза потертая мягкая обложка «Сказок и Легенд Систана», аннтированного издания АН СССР 1981-го года – и к моему собственному глубокому удивлению, я осознал, что еще могу без труда вспомнить несколько стихотворений из этого замечательного перевода на русский язык. И даже что я еще помню, как родился на свет проект этой книги, из неожиданного открытия, что далеко за пределами Систана, в маленьком городке на туркменской границе, жил себе традиционный рассказсчик Систанских эпических легенд. Но только я ничего не мог сказать о лингвисте и поэте, записавшем и переведшем эти сказания, некоторые из них канонические легенды о Рустаме из Шах-наме, другие легенды доселе неизвестные, но тоже пересказываемые как эпос и историческая правда, и еще восточные сказки пересказываемые как чистый вымысел, со своим собственным литературным каноном. .

А.Л. Грюнберг-Цветинович

Александр Леонович Грюнберг-Цветинович оказался удивительной личностью – иранолог и неутомимый полевой исследователь, который описал множество малых языков в удаленных горных долинах Кавказа и Средней Азии, и сохранил и перевел множество легенд и народных поэм.

Грюнберг закончил ЛГУ в возрасте 22-х лет по кафедре иранской филологии. В 1953-м году он поступил в аспирантуру Института языкознания. Его диссертация была основана на изучении наречий татов Северного Азербайджана, которые населяли россыпь полу-изолированных предгорных сёл (в отличие от более многочисленных в те годы татов-горских евреев Дагестана, многие азербайджанские таты были мусульманами-шиитами, а некоторые – армянскими христианами; одна группа, знаменитые медники Лагича, до сих пор считает себя переселенцами из Персии, только эпической древности, с легендарных времен шаха Кей-Хосрова из Книги Царей Шах-наме).

Лагич: медник за работой, из фотоотчета 2011-го г.

Но более экзотическое приключение выпало на его аспирантскую долю в 1958-м в горах Памира, в экспедиции Академии Наук СССР по поиску … Йети (которая скоро переросла в охоту за языками и народными поверьями горцев Бадахшана). Хотя Западный мир быстро переболел после-Эверестской Йети-манией, и к 1955-56 годам серьезные поиски снежного человека в Непале практически закончились, но Россия, как всегда, слегка отставала. Перед своей смертью в 1956-м году, академик Обручев, девяносталетний патриарх российской геологии, заручился официальной поддержкой гипотезы о существовании снежного человека в пределах СССР, на «Крыше Мира» – Памире. Кирилл Станюкович, известный геоботаник и автор научной фантастики, сообщил, что слыхал от местных о «диком человеке» голуб-яване (позднее переименованном в гуль-баявана). И вот в 1958-м, Станюковича назначили руководителем экспедиции, в которой, как водится, не оказалось ни одного приматолога – но зато в нее вошли специалисты по иранским языкам и фольклору.

Озеро Сарез, предполагаемый хабитат голуб-явана по Станюковичу

Александр Грюнберг поехал в Памирскую экспедицию с группой Анны Зиновьевны Розенфельд, тоже питерской уроженки, только поколением старше. Как и Грюнберг впоследствии, Анна Зиновьевна была специалистом по диалектам иранских языков, знатоком фольклора, и переводчицей народных сказок. К рассказам о снежном человеке она относилась скептически, и поиски Йети для нее были не более чем предлогом для поездки за фольклорным материалом. В отряд Розенфельд вошло еще двое ленинградцев, незнакомых с фарси: молодая журналистка Валя Бианки, племянница знаменотого натуралиста и детского писателя Виталия Бианки, и Борис Поршнев, 55-летний историк и социолог, который уже тогда руководил отделом Западноеевроейской Истории в ведущем академическом институте, но истории более известный за его энтузиазм по поводу снежного человека. Каждый из участников написал о своих приключениях на Памире, но, конечно, лучше всего мы с этой историeй знакомы по пространным трудам Поршневa. Конечно, и сам Станюкович не устоял и опубликовал приключенческие повести про Голуб-Явана, и в конце концов уже непонятно стало, насколько эта памирская легенда была настоящей (в смысле, настоящей народной байкой) и насколько – вымышленной. Но отряду Розенфельд удалось поработать с такими памирскими языками, как ваханский, шугнанский, рушанский, ишкашимский; более того, оказалось, что в Бадахшане жили и потомки выходцев из племен Читрала, с южных склонов Гиндукуша, заброшенных туда с набегами среднеазиатских работорговцев ХIХ века.

Горы и кишлаки Бадахшана, из фотоотчета 2012 г.

Таким образом, влияние Грюнберга обратилось к изолированным диаспорам этнических групп, компактно проживающих далеко к югу от границ СССР, но которые можно было бы изучать, не выезжая из страны. С 1950 по 1960-й год он открыл и описал ираноязычные группы теймури, джамшиди и систанцев с Серахсе и Кушке, на юге Туркменистана. А затем ему представилась уникальная возможность исследовать редкие языки долин Гиндукуша на месте, работая переводчиком при геологических экспедициях афганского правительства. С 1963 по 1968 год, Грюнберг исследовал неизвестные языки труднодоступного Нуристана, легендарного убежища воинов Александра Македонского, и впервые описал такие языки, как мунджанский, глангали и кати. (Увы, многие из материалов этих полевых работ остались необратанными после внезапной смерти ученого в 1995 г.; незаверешенным остался и проект разработки, совместно с Академией Наук Афганистана, алфавитных систем для белуджей, кафиристанцев, памирцев и пашаи на основе дари)

Мавзолей Серахс-Баба, 1024 г., Туркменистан.

Портативные магнитофоны преобразовали полевую работу фольклористов, и в 1975 году Грюнберг вернулся в Серахс, чтобы записать эпические легенды систанкого рассказчика Исмаила Ярмамедова. Исмаил родился в 1915 году уже в Серахсе, но в совершенстве знал устную традицию своего народа. Поэтические переводы сказов Ярмамедова и составили мою любимую книгу Грюнберга. Цикл систанских легенд о Рустаме, входящий в Шах-наме, необычен тем, что составлен из частично-ритмизированной празу, инкрустирированной поэзией. Словарный запас эпоса архаичен, уникальны и повторяющиеся формулы, и обороты повествования; поэтому можно предположить, что Ярмамедов придерживался очень старой эпической традиции, вероятно, не полностью восходящей к классическому Шах-Наме Фирдоуси. Надо отметить, что Рустам считается легендарным героем именно Систана, и многие личные имена и топонимы систанской версии также необычны, поэтому Грюнберг надеялся, что этот цикл легенд может опираться на исконно систанский эпос, более древний, чем литературная версия Фирдоуси.

На первый взгляд похожая на сухое академическое исследования, книга Сказок и Легенд Систана оказалось настолько чудесно поэтической, что ее тираж достиг 75 тысяч, и завоевал многочисленных поклонников. А.Л. Грюнберг стал соавтором многих других переводов среднеазиатских народных легенд и сказок, переводчиков их поэтических виньеток. Он участвовал в переводе татских, турецких и памирских легенд, и персидских «анонимных повестей», с сотнями замечательно переведенных стихов. Канонический зачин глав Шах-наме и родственных эпических сказов Систана в переводе Грюнберга завершает наш рассказ:

Голос донесся с бескрайних небес, с синего купола дальних небес: «Мудрый рассказчик, дервиш-острослов не надевает на слово оков; страстным влюбленным, тоской обуянным, мчится оно фарсанг за фарсангом, ловко, как заяц, и сладко, как мед…». Шайтан приказал нам посеять табак, куришь — погибнешь, погибнешь и так! Курит Аббас, что в Иране царем, пусть себе курит, да дело не в нем… Слова — это шерсть, я же войлок валяю; слова — молоко, я же масло сбиваю.

Ложь безграничная — вот мой рассказ. Верблюд на блохе едет в город Шираз. Ива и тополь, сосна и чинар  сладких плодов не приносят нам в дар; гранат и айва, померанец и тут сочные щедро плоды нам дают. Хлебом пусть станет вершина Ходжа, в мясную шурпу Хильменд превратится. Явился старик, чтоб шурпой подкрепиться. «Много не съесть мне,— старик говорит.— Стар я, устал я, и почка болит. Съел я три сотни бараньих голов, ножек без счета — а все же не сыт!»

В последние годы, Музыкальный Центр Hozeh Honari в Тегеране выпустил полное собрание Шах-наме и устной эпической традиции разных провинций Ирана на 32-х CD. В коллекции Студиолума есть только 6 из этих дисков, и диск из Систана отсутствует. Послушаем, вместо него, такую региональную версию Шах-наме из Лорестана, из гор Загрос в Западном Иране.

Старый рассказчик-певец Шах-наме в Иране

Last minute Subotica

Karpatt, Pensez à demain (Think about tomorrow). From the album Sur le quai (2011).

Our trip to Subotica/Szabadka, Serbia, scheduled for March 15-16 is last minute not only because, due to a prolonged flu, I could organize and announce it just now, ten days before the event. But also because maybe this is the last moment that we can see still intact the city center of Subotica, the cradle of Hungarian Art Nouveau, as it thrived during the prosperity of the turn of the century, and was then stiffened in 1920 into a Sleeping Beauty’s dream by the new border which, annexing it to Yugoslavia, cut off all its traditional connections.

It has been rumored for a long while that the municipality of Subotica wants to destroy a large part of the historical city center to build shopping malls in their place. The demolition has already started with the prestigious People’s Theatre in the main square, two beautiful palaces of Ferenc J. Raichle, the creator of Art Nouveau in Subotica, and many other buildings, whose places are now occupied by concrete monsters, abandoned because of the crisis. However, in the autumn of 2012 the municipality proposed a new plan of urbanization, which would break down not less than 1063 buildings in the historical city center, virtually destroying the city’s complete Art Nouveau architectural heritage.

That was – this became. The People’s Theatre in the main square

Our earlier posts on Subotica: • Exhibition: Art Nouveau in Subotica • Globetrotters in and of Subotica • The railway station of Subotica: So ugly that already disgusting • Spaniards, Bulgarians, Turks… • …Chinese, American Natives and Russian conspirators in Subotica

However, we do not go to bury to Subotica, but to discover the rich architectural heritage of a dynamically developing, vibrant city of the turn of the century, as well as the history standing behind this heritage. Starting from the main square, we will walk from house to house in the Art Nouveau and eclectic district, explore the city’s social structure, the spatial and social relationship of its many ethnic communities – Hungarians, Germans, Bunjevci, Serbs, Jews –, the development of the historical city center. We will visit the two most outstanding monuments, whose construction was committed with a good sense by the ambitious city leadership to two excellent Art Nouveau architects, Dezső Jakab and Marcell Komor: the synagogue (1908), which was definitely the most beautiful synagogue in contemporary Hungary, and the town hall (1912), which was also among the most beautiful Art Nouveau town halls of the country. We will visit the Art Nouveau in Subotica exhibition, already presented in Poemas del río Wang. And finally we will visit the famous fin-de-siècle resort at Palić/Palics, the Art Nouveau buildings along the Palić Lake, the last remnant of the ancient Pannonian Sea.


On 15, Friday morning at 7 we leave by minibus from Budapest. We get around 10-11 to Subotica. We log in to the hotel, and then go to our sightseeing tour. In the meantime we sit down for a short lunch in the Art Nouveau People’s Circle, or in the Serbian pastry shop against the synagogue, to lose the least sunlight time. At five o’clock we go to the exhibition, then free sightseeing.

On 16, Saturday we meet in the main square, which is in this day a wedding scene, with alternating Balkan brass bands and competing wedding guests, and especially with the town hall which is open to the public in this day. After the town hall we go over to the synagogue, and hence to the Palić Lake. In Palić we lunch in the lakeside restaurant, and from there we leave home.

The participation fee is 70 euros, which includes the travel from Budapest to Subotica and back, the accommodation with breakfast, and the guided tour. Single room supplement: 15 euros. Deadline of application: March 8, Friday.